Глава 27

Кирилл постелил плед на песок и уселся, приглашая Ксюшу. Она села рядом, обхватив руками колени, положив на них подбородок и посмотрела вдаль на море.

Из-за горизонта выползала Луна, полная, огромная, таинственная, с раскинувшимся по белоснежному диску силуэтом девушки, несущей на коромысле ведра: "Ты спина, моя спина, краше чем сама Луна" – пела небесная царевна.

Ксюша любовалась светилом, вспоминая легенду, прошлой ночью рассказанную ей Кириллом Андреевичем, а он, сидя немного позади, гладил ее спину, перебирал волосы, наматывал на палец и снова распускал кольцами отдельные пряди.

Потом откинулся на плед, расправил руки в стороны, как крылья, будто собирался взлететь к этой лунной красавице и таинственно произнес бархатным глубоким голосом:

– Божественная ночь. Шелест волн, свет далеких миров, морская прохлада, «луна, как бледное пятно…» и моё сокровище, здесь, со мной, рядом.

Ксюша оглянулась и тоже откинулась, уютно примостившись щекой на его плече.

– Сегодня предпоследняя ночь, Вишенка. Будет еще одна завтра, а потом ты уедешь. И я не знаю, как буду жить без тебя. Я так привык что мое ясноокое солнышко каждое утро появляется на этой восхитительной лагерной веранде, заспанное и непричесанное, потом озаряет меня целый день лучезарной улыбкой, по вечерам благословенно дарит вместе с ночной прохладой свой ротик, носик, кудряшки на висках и ощущение несказанного счастья. Я не представляю, как смогу существовать без всего этого… – задумчиво, печально, обреченно поплыл над пледом, над песком, над пляжем его голос.

– Я тоже. Я не хочу уезжать, Кирилл Андреевич. Мне так хорошо с Вами, – в ее голосе наметились грустные мокрые нотки и Кирилл, приподнявшись на локте, увидел две огромные серебристые слезинки, застывшие поверх сплюснутых ресниц.

– Ксюшечка, мы всегда будем вместе, не плачь. Вот увидишь, обещаю тебе.

И он, поворачиваясь и нависая над ней темной глыбой, стал целовать эти слезинки, и слипшиеся ресницы, и глаза, и лоб, и щеки, и веснушки на носу.

Склонившись над ней, закрывая собой Луну с женский силуэтом и далекие миры, прикоснулся губами к ее ротику, сначала легко и нежно, потом все сильнее и крепче. А затем впился в губы таким отчаянным, бесконечно долгим поцелуем, что ей стало тяжело дышать. Поцелуи посыпались один за другим все жестче и яростнее, так, что она едва успевала сделать глоток воздуха и снова погружалась в пучину его сумасшедшего неистовства. Лицо горело, щеки пылали. Хотелось высвободиться, отвернуть голову, но рука, на изгибе локтя которой лежала Ксюшина голова, держала девочку крепко, не давая возможности увернуться, всякий раз поворачивая и предоставляя ему нежные губы для нового поцелуя.

Кирилл, наваливаясь на нее всем телом, подминая под себя, как хищник, почуявший слабую жертву, стал ласкать ее с какой-то бешеной, пугающей силой. Его свободная рука скользила по платью, заламывая на нем глубокие складки, перебирая пуговицы, спотыкаясь на оборках, и незаметно пробравшись под ситцевую ткань, продолжала путешествовать по робко вздрагивающему девственному телу с воинственностью древних варваров, совершая дерзкие набеги на животик, грудь, талию, бедра, не оставляя ни единого сантиметра без своего плотоядного внимания. Жаркая, жадная ладонь, скользившая по ее бархатной коже, ныряла под тонкое кружево лифчика, наползала на выпуклость груди, теребила гладкие розовые шляпки сосков, пока под его пальцами они не превратились в маленькие сморщенные горошины. Большая волосатая лапа ползала по голым ногам с алчностью ядовитого паука, подбираясь все выше к паху, скатываясь на внутреннюю сторону бедер, пока не проникла в трусики, где, гуляя по теплому, покрытому мягким пушком, холмику, не соскользнула, наконец, во влажную ложбинку.

Ксюша потеряла ощущение реальности. Мир вокруг поплыл от безумного штормового натиска, от обилия ласк, ставших для нее откровением, от их всепоглощающей стремительности. Она силилась высвободиться, но ее рот был зажат мощью мужских челюстей, тело притиснуто к земле внушительными габаритами. Такого она ЕГО еще не знала, он был неистов, страшен. Он воплощал напор, мощь, силу гигантской океанской волны, которая захватила маленькую Вишенку в водоворот своей грозной стихии и теперь вырваться, высвободиться из этих дьявольских тисков у нее не было сил.

Ее ножки, две зеркальные близняшки, оказались откинутыми друг от друга в разные стороны. Одна захвачена в плен его ногами, другая беспомощно искала в плоскости пледа свою подружку. Трусиков на ней больше не было. Ксюша даже не заметила, когда их лишилась. Она с ужасом почувствовала прижимавшийся к ней, искавший ее, пугавший размерами и твердостью, сердоликовый клинок Сатира.

Ей лишь на миг удалось повернуть голову в бок и Вишенка жалобно застонала:

– Не надо…, не надо…, Кирилл Андреевич, пожалуйста, не надо!

И этот детский робкий крик отчаяния сильнее тучи огненных стрел пронзил его ополоумевший, затуманенный эросом разум. Кирилл будто вынырнул из какого-то сатанинского сна, очнулся, приходя в себя, соображая, где он находится и что происходит.

Резко сел, схватившись руками за голову, словно только что нашел ее, потерянную в тумане сумасшествия. С минуту глубоко дышал, тупо глядя в неведомую точку на горизонте, жадно втягивая носом воздух, подставляя горящее лицо безучастному дыханию ночи. Потом быстро встал, не взглянув на Вишенку и не произнося ни слова, пошел, не оглядываясь, по направлению к кромке воды, застегивая на ходу джинсы.

Ксюша села, отыскав и водрузив на место трусики, поправила платье. В отчаянии заломив руки как для молитвы, смотрела на удаляющегося мужчину широко раскрытыми, перепуганными глазами. Она не знала, что ей делать. Она вдруг почувствовала свою вину перед ним. Видела, что ему очень плохо, с ним что-то случилось. Он, всегда такой нежный и ласковый, сейчас был явно расстроен, может быть, недоволен или сердит. Интуитивно чувствовала, что причиной этому является она.

Ксюша ругала себя за свои слова. Зачем произносила их? Он уходит. Он больше не любит ее. Ему плохо и в этом ее вина. Что делать?

Влажная жаркая ночь дышала и кочевряжилась, и демонически хохотала, вся пропитанная лунным светом и звездами. Широкоплечая фигура резко очерченным силуэтом застыла на фоне темного неба, подсвеченного луной, с твердо упиравшимися в землю ногами (будто собираясь продавить планету насквозь), сцепленными за спиной руками и закинутой к звездам головой.

Так стоял он несколько долгих минут, показавшихся Ксюше вечностью. И вдруг, очнувшись от забытья, стремительно повернулся и быстрым, уверенным, привычным, таким знакомым и родным шагом вернулся, опустился перед ней на колени, взял маленькие ладошки в свои и заговорил:

– Вишенка, девочка, прости меня. Я виноват перед тобой. Я не хотел тебя обидеть. Ты испугалась? Прости, малышка, прости, ягодка моя.

– Нет… Нет… Это Вы меня извините, – с жаром, глотая слезы, прошептала Вишенка. – Я же вижу, Вам плохо. Мне не нужно было так говорить. Это я виновата.

– Ты тут не причем, родная моя. Больше этого не повториться, клянусь тебе.

И Кирилл Андреевич совершенно невинно, трепетно и нежно коснулся своими губами ее дрожащего ротика. Он снова был прежний, не похожий на того страшного монстра, дикого зверя, подмявшего ее под себя, навалившегося на нее всем телом, под тяжестью которого стало так тяжело дышать, невозможно было вырваться и пошевелиться.

– Пойдем, лапуня. Ты вся дрожишь. Вот, накинь мою куртку. Пойдем в лагерь.

Он уже стоял на ногах, подавая ей руку и помогая встать.

– Кирилл Андреевич, может погуляем еще немножко, – робко заикнулась Ксюша.

– Нет, не сегодня. Нам нужно отдохнуть. Завтра тяжелый день, последний в этом заезде, будет много работы. Мы с тобой завтра будем гулять всю ночь до утра. А сегодня хорошенько выспимся. Завтра наша последняя ночь на этом морском побережье.

И Кирилл, обнимая ее за талию, повел по направлению к лагерю. Шли, каждый обремененный своими невеселыми мыслями.

Возле корпуса, Ксюша, замедляя шаг, потянула его за рукав:

– Кирилл Андреевич, извините меня. Это из-за меня так получилось. Не сердитесь, пожалуйста.

– Нет, маленькая, ты не виновата, ты все правильно сделала. Ты спасла меня, понимаешь. Я тебе очень благодарен. Иначе я бы потом себя не простил. И с чего мне на тебя сердиться, глупенькая?

Кириллу вдруг дико захотелось перед ней (или перед своей совестью) оправдаться. Нагнулся и заглянул Ксюше в глаза, проверяя, готова ли она выслушать, понять и принять его аргументы. И прочитав в них огромное желание помочь ему, а также искупить свою вину перед ним, ею придуманную и на себя примеренную, поспешно заговорил:

– Вишенка, я хочу тебе кое-что объяснить. Не знаю, поймешь ли ты меня. Ну, постарайся понять. Ты мне очень нравишься, безумно, неистово. Но у меня нет опыта общения с такими малышками, как ты. Я, порой, теряюсь, не знаю, как себя вести, что я могу себе позволить, а что нет, чтобы не обидеть тебя ненароком, не напугать какими-то своими действиями. У меня раньше были взрослые женщины. Понимаешь?

Потом, помолчав, добавил, обращаясь скорее к самому себе, чем к ней:

– Ну ничего, будем учиться. Все в жизни бывает в первый раз. Любая дорога начинается с первого шага. Правда?

– Кирилл Андреевич, а Вы… Вы бы… взрослую женщину…, ну там…, на берегу…, Вы бы… – она заикалась, робела, не зная как произнести вслух запретное слово. Детская застенчивость твердила ей, что она зашла слишком далеко, нарушая законы приличия.

Кириллу было смешно и забавно наблюдать ее замешательство. Ее слова спотыкались о щекотливую тему и Кирилл не стал дразнить девочку:

– Взрослую женщину – да! Не задумываясь и не терзаясь сомнениями. Взрослая женщина ведь знает на что идет и берет на себя ответственность за свои поступки. А ты еще глупышка. За твои поступки должен брать ответственность я. Я корю и ругаю себя за то, что позволил настолько забыться, так расслабится и вот результат. Я в ужасе от того, что могло случиться. И никогда себе такой несдержанности, такой легкомысленной выходки не прощу.

– Кирилл Андреевич, не корите себя, я же на Вас не сержусь и никакой обиды не держу, и прощаю Вам все ваши поступки наперед, на всю жизнь.

Кирилл усмехнулся:

– Спасибо, крошка, за поддержку. Ты славная. Ты очень хорошая девочка, – и он, приподняв ладонями ее лицо, поцеловал ее в кончик носа. – Всё, беги, ложись спать. Спокойной ночи, Вишенка! – шепнул он на прощание, проводив до палаты, постояв еще немного возле открытой двери, дожидаясь, пока она переоденется и ляжет в постель.

На фоне освещенного луной дверного проема видел ее тоненький стан, видел, как она разделась и впорхнула в ночную сорочку. Удивительно ловко откинув одеяло, прыгнула в кровать и уютно там устроилась, сливаясь с сумраком, с тишиной, с царством сновидений.

Кирилл же, еще долго лежа в постели, крутился с боку на бок, не мог прийти в себя. Ночь, по своей привычке, темным паническим ужасом обволакивала даже те мысли, которые при свете дня выглядели вполне обыденными, усугубляла и усиливала трагизм событий, удваивала, утраивала их важность и значимость, возводила в квадрат чувственные переживания.

Воспоминания недавнего происшествия на берегу накатывалось с удручающей силой и его охватывал страх. Пытался и не мог понять, что так повлияло на него, что заставило настолько забыться и потерять контроль над собой. Может быть, Луна до такой степени подействовала на мужскую психику. Недаром на полнолуние просыпается и выползает на дикий шабаш из своих мрачных щелей и закоулков всякая нечисть (в том числе и из отдаленных закутков сознания и бессознательного).

 "Как хорошо, что у Вселенной имеется такое светило, на которое можно безнаказанно переложить свою вину!" – Кирилл невесело ухмыльнулся. Было бы смешно, если бы ему сейчас не было так грустно.

Вновь и вновь задавался вопросом: подстрекаемый каким демоном, он только что чуть не изнасиловал ее. ЕЁ, свою голубку, свою малышку, которую готов был защищать от всякого негодяя, от всякой беды, и вот, сам едва не стал этим негодяем, этой бедой. Соверши он этот гнусный поступок, то пожалуй, не смог бы продолжать с ней отношения, смотреть ей в глаза. Всего мгновение отделяло его от бездны. Она лежала такая распластанная, беззащитная, испуганная… Ведь под ним была не женщина, ждущая ласк, а маленькая девочка, которую плотоядный дикарь, проснувшийся внутри него, готов был растерзать.

 "Нет, не таким должен быть первый сексуальный опыт, не таким, не актом изнасилования перепуганного ребенка. Боже. Это мне урок на будущее. Так забыться, так потерять голову… Вот, оказывается, как, совершаются преступления: в состоянии аффекта, в состоянии невменяемости, при выключенных мозгах и возродившихся инстинктах – когда в человеке просыпается зверь, временно задремавший под колыбельную эволюции."

Предыдущая страница:
Следующая страница: