Глава 6

Кирилла стали мучить сомнения, правильно ли он поступил. Зачем взял ее в свой отряд, обрекая себя на постоянную пытку (или блаженство!) видеть Вишенку, тем самым принуждая привязываться к ней все сильнее с каждым днем. Не поступи он так опрометчиво, возможно, уже забыл бы о ее существовании. Но он сам приговорил себя к терзаниям и сам исполняет свой суровый приговор. И главное, не мыслит теперь своего существования без этой сладостной муки.

А ведь она совсем не замечает его. Заинтересованные взгляды оценивает как должное, то есть, никак. Взрослый человек смотрит на нее, ну, наверно, так и должно быть, на то он и вожатый, чтобы следить за детьми, дабы они не разбежались, не напроказничали. Так и только так, по-другому и не может смотреть воспитатель на ребенка.

Она охотно улыбается шуточкам мальчика, с которым они тогда так весело встретились лбами (Кирилл запамятовал, как его зовут, кажется, Роман. Да, точно, Роман – литературно-библиотечное имя). Они весело смеются, когда тот ей что-то рассказывает, награждает мальчика милой улыбкой и двумя ямочками на щечках, памятными Кириллу с их первой встречи у автобуса.

Но стоит вожатому подойти к ней с каким-то вопросом, ямочки исчезают, взгляд становится тревожно-почтительный, как если бы учитель спрашивал  решение задачи, которого она не знает. Еще бы, ведь он для нее всего лишь взрослый человек, никак не связанный с ее детским миром. Что бы он не сказал, Вишенка замирает перед ним, как испуганная школьница, психологически отдаляясь на недосягаемое расстояние, прячась за возрастным барьером, за уважением и растерянностью.

У Кирилла сжималось сердце, разум терзался в догадках, не зная, как осторожно, не вызывая ни у кого подозрения и недоумения, привлечь внимание девочки, чем заинтересовать, как свести на нет возрастные различия, помочь увидеть в нем друга, а не старого, мудрого, но неинтересного педагога.

Поддаваясь на уговоры хитрого и плутоватого Нечто, он пристально смотрел на нее, поедая глазами, любуясь ею, но Вишенка, заметив необычность такого взгляда, стушевывалась, смущенно отводила глаза, боясь их поднять, чтобы не встретиться с его непонятным взглядом. Если представлялась такая возможность, осторожно отодвигалась подальше или пряталась за спины других ребят, искренне не понимая и недоумевая, что он, собственно, хочет.

Драгоценные августовские дни сменяли друг друга и Кирилл не видел ни единой возможности изменить сложившуюся ситуацию.

Когда еще один день, очередная страница в лагерной тетради третьего заезда была благополучно перевернута и прохлада охватила своими липкими объятьями южное побережье, Кирилл, лежа в постели и вглядываясь в ночную тьму, старался понять, что произошло, что случилось, почему его так до одури волнует эта девочка…

Кто знает, есть ли на свете люди, у которых мысли текут плавно и последовательно, радуя своих обладателей стройностью и размеренностью содержания. Его мысли напоминали рваные клочки событий, обрывки воспоминаний, отрывки рассказов, огрызки видений и это множество, загнанное в глубины серого вещества, совершало там броуновское движение. Иногда же, подпав под закон теории вероятности, складывалось в довольно привлекательные, но замысловатые калейдоскопные узоры. Забавы ради и в силу профессии, обладая математическим складом ума, он пытался выстраивать их, и, для облегчения задачи, нумеровать, но от этого они не становились более связными или организованными.

Итак, вот нумерованный список обрывков мыслей ушедшего дня, теснившихся у Кирилла в засыпающей голове:

1. Обыкновенная девочка, симпатичная, милая, нежная, но ничем особенным не выделяющаяся. Во всех заездах полным-полно гораздо более красивых, более соблазнительных, более сексуальных и более взрослых девушек, виноградной гроздью готовых увить мою шею, а вот поди ж ты, совершенно меня не трогающих, более того, даже раздражающих своей навязчивостью.

2. Я что, влюбился? Неужели влюбился? Но в кого? Маленькую девочку, ребенка? Бред, полный бред. Но чем объяснить этот трепет в жилах при звуках ее голоса, при мимолетном взгляде на меня. Почему мой взор выискивает ее в толпе и как магнитом приклеивается к худенькой фигурке? Почему так хочется, чтобы она была рядом?

3. Если я влюбился, я преступник, вернее клятвопреступник, я нарушил первейшую заповедь вожатых всех времен и народов: не влюбляться в "пионеров", особенно в "пионерок". А я влюбился, значит я не достоин носить почетное звание "Вожатый". Да хрен с ним, со званием, поцеловать бы ее… Все почетные звания мира за один ее поцелуй. Господи, опять бред. Я сойду с ума.

4. Она совершенно не замечает меня. Я для нее всего лишь взрослый человек, вожатый, такой же далекий от ее мира, как воспитатели в детском саду, учителя в школе или родители в семье, которых нужно уважать, слушаться, но никак не одаривать своим вниманием.

5. Зачем я все это затеял? Зачем определил ее в свой отряд? Вырвал из среды сверстников и поместил к шестнадцатилетним ребятам. Не грозит ли моя прихоть какими-либо штрафными санкциями, если обман раскроется? Не нарушил ли я права ребенка на полноценный отдых в лагере, оплаченный ее родителями?

6. Но как я мог отдать ее в другой отряд? Что она, моя милая девочка (ибо она моя, пусть только в моем воображении, но все равно моя и ничья больше, я никому ее не отдам, ни за что и никогда. Судьба, ты должна это знать, иначе я с тобой разведусь! Опять бред…), так вот, что она – ОНА! – будет делать, такая наивная и хрупкая, в другом отряде, среди других, может быть, агрессивных детей, без меня, без моей опеки и внимания. Нет, ягодка должна быть у меня на виду, под моим присмотром…

7. Ее появление в моем поле зрения, в моем привычном однообразии лагерной жизни с каждодневными, надоевшими к концу лета, обязанностями внесло неожиданно радостный момент – возможность наблюдать за ней и озарило новым светом монотонность моего бренного бытия. Ах, как поэтично я это сказал!

8. Мысли…, сколько мыслей. Как они в таком количестве помещаются у меня в голове? Что со мной происходит? Я должен это понять…А не является ли ее появление в моей жизни знаком судьбы…

На тонкой грани сна и бодрствования калейдоскоп мыслей разменял яркость красок на расплывчатость контуров и на темной стороне внутреннего века нарисовался образ Ксюши в виде воздушного облака в платьице с красными вишенками. И над этим облаком повисало его собственное бесформенное Нечто, отголосок его загнанной в глубины подсознания раненной совести…

Предыдущая страница:
Следующая страница: