Глава 8

На следующий день после полдника Вишенка сидела на скамейке одна. По близости не было ни подружек, Даши и Маши, ни навязчивого ухажера Ромы. Кирилл подошел и уселся рядом.

– Ксюша, как тебе в лагере, нравится?

– Да, очень. Я никогда не была раньше. Родители считали, что я еще маленькая и не посылали меня.

"А ты и сейчас маленькая, девочка моя" – подумал он, а вслух добавил:

– Ну, а как твои фенички? Много сплела?

– Три. Я одну для мамы сделала, одну для подружки из класса, мы с ней еще с детского садика дружим. А хотите, я Вам тоже сплету?

– О, очень хочу, сплети, пожалуйста, на память.

– А какого Вам цвета?

– Какого хочешь, на свое усмотрение. Только не розового. А то буду, как кукла Барби.

– Вы на Барби уж никак не похожи, – и ее лицо осветилось веселой улыбкой. – Скорее на Кена.

– А кто такой Кен?

– Вы не знаете? Это муж Барби.

– Ах, вот оно что?! Теперь буду в курсе. А то я в куклы давно не играл. Вот и забыл.

Тут Вишенка зашлась таким звонким заливистым смехом, что на глазах у нее выступили слезы. Она так живо представила себе большого, мужественного вида, взрослого мужчину, играющего в куклы, одевающего в розовое платье Барби, которая собралась идти на свидание к Кену, ждущему в коляске, запряженной белоснежной лошадью. А в розовом двухэтажном домике, о котором Ксюша когда-то мечтала, но который ей так и не купили, Кирилл Андреевич укладывает спать двух малышей в детской кроватке.

– Я представила, как Вы в куклы играете, – сочла она нужным пояснить причину своего веселья.

Кирилл любовался процессом этого беззаботного, откровенного смеха, переполняемый радостью, что так легко удалось рассмешить Вишенку. Ее тело вздрагивало от каждого нового приступа, то распрямляясь, то наклоняясь вперед так, что две косички премило перекатывались со спины на грудь и обратно, ручки время от времени вспархивали с колен, чтобы хлопнуться друг об дружку и снова падали на прежнее место. Ему удалось поймать одну, ту которая была ближе к нему, в момент ее приземления на колено и захватить пленницу в свои ладони. Он держал эту маленькую кисть, которая продолжала подергиваться, повторяя движения своей правой родственницы, передавая ему вздрагивания ее тела.

Он, не скрывая восторга, разглядывал Вишенку.

Две заплетенные по бокам косички открывали маленькие розовые уши, и Кирилл с удивлением заметил, что она не носит сережек и уши у нее не проколоты. Это было странно в наше время, когда уши девочкам прокалывают чуть ли не с рождения.

Не было на ней также никаких украшений, ни колец, ни цепочек, которыми щедро увешивали себя другие девушки, да еще в таком количестве, что им могли бы позавидовать новогодние елки. Она не пользовалась косметикой и парфюмерией, во всяком случае, в лагере, и от нее исходил какой-то едва уловимый, детский запах. Кирилл даже не мог определить, что это за запах: невинности, чистоты, что ли. Или ему это только так казалось? А может это феромоны на него так действуют? Да нет, феромоны не пахнут. "А с другой стороны  – гормоны, феромоны – какая мне разница, почему мне нравится эта девочка и ее запах".

Вечером, на дискотеку, она все таки делала легкий макияж – красила ресницы и мазала губы клубничным блеском. И тогда от Вишенки пахло клубникой и карамелью. Из всех украшений на ней были только заколки в волосах. Днем скромные, обычные резиночки или невидимки, вечером – нарядные, украшенные бусинами и стразами, блестевшими в свете прожектора, пряжки.

А еще на руке, которую так нежно и бережно держал сейчас Кирилл, красовалась сплетенная ею феничка. И всё!

– Ксюша, почему ты не носишь сережки? Другие девочки чуть ли не с детского сада в сережках. Тебе что, не хочется?

– Хочется, но мне родители не разрешают уши прокалывать. Папа сказал, что подарит сережки, когда мне исполнится шестнадцать лет. А раньше даже и думать нечего, только через его труп.

– Ты такая послушная дочка, никогда родителям не перечишь, ничего у них не просишь, не требуешь, и не настаиваешь на своем?

– Нет, ну почему. Если мне что-то очень хочется, то прошу, конечно. Но сережки – это не принципиально, это мелочь, тут можно и уступить, раз уж мои родители такие противники сережек. Мне и без сережек хорошо живется.

– Какая ты мудрая девочка, в твои-то годы, – искренне удивился Кирилл. – А родители у тебя строгие?

– Да, особенно папа. Они меня не всегда понимают, так как уже в возрасте. Я у них поздний ребенок. Я родилась, когда маме было 42 года, а папе – 45.

Кирилл заметил в детских словах нотки взрослых разговоров, ею услышанных, запавших в ее головку и теперь выдаваемых за свое мнение:

– Но я все равно их очень люблю, хоть и обидно иногда, что у других девочек что-то есть, а мои родители считают, что это для меня рано или не нужно.

– Ну что, например?

– Например, компьютер. У всех моих подружек есть, а у меня нет. Папа говорит, что там много грязи, всяких вирусов и всего плохого, что мне еще рано, что если я буду сидеть за компьютером, то зрение испорчу и заработаю сколиоз. А мне все равно хочется иметь компьютер. Но папа пообещал, что если я хорошо закончу девятый класс, он мне на день рождения подарит.

– А когда у тебя день рождения?

– Девятого сентября. У меня – если цифрами дату рождения писать – то красиво получается 09.09.99. А у Вас когда?

– Это ж надо! А у меня 31 августа.

– Ой, уже совсем скоро. Выходит, что я всего на десять дней Вас младше?

– Да, всего на десять дней и пятнадцать лет.

– А сколько Вам лет исполнится?

– Двадцать девять. А ты сколько думала?

– Не знаю, я не думала. Просто Вы такой большой и… – она запнулась, подыскивая еще одно прилагательное, характеризующее вожатого, но, то ли постеснялась, то ли не знала, что сказать.

– И страшный? – помог он довершить мысль, провоцируя на откровенность по интересующей его теме.

– Не-ет, Вы совсем не страшный, просто сильный и высокий. Кирилл Андреевич, а какой у Вас рост?

– Метр девяносто пять. А у тебя сколько?

– Ого! А у меня метр шестьдесят три. А девочки до скольки лет растут? Я еще вырасту?

– Конечно вырастешь. Я точно не знаю, до которого возраста растут именно девочки, но думаю лет до шестнадцати – семнадцати. Так что тебе еще расти и расти. Ты еще сантиметров десять наберешь, а может и больше.

Ксюша казалась удивительно нежной, трогательной, беспомощной. Кирилл недоумевал откуда в современной девушке столько тургеневской женственности. Или, может, такое ощущение складывалось из-за контраста с теми женщинами, которые преследовали и окружали его в последнее время: хваткими, агрессивными, матерыми львицами, готовыми рвать и метать, зубами отгрызать от жизни лучшие куски, включая и Кирилла (от скромности он никогда не умрет) и от которых он порядком устал. Кокетливая алчность женщин, посягающих на его руку, сердце и другие органы, вызывала в нем только раздражение. Ненасытность хищниц, расставляющих силки на его мужскую природу, мгновенно вызывала реакцию отвращения и отторжения. Он сначала просто не любил, а потом стал люто ненавидеть цепляющихся за него представительниц прекрасного пола, пытающихся заманить в свои сети. Его незаурядная личность, становившаяся из года в год все более основательной и солидной, не оставляла равнодушными женщин, готовых пасть в его объятия, процент которых с годами только увеличивался.

Такие милые, ласковые, тепличные кошечки, как Вишенка, до этого момента не встречались на его пути. Может быть, поэтому она так мгновенно и поразила его.

Кирилл все еще держал ее ручку, не желая выпускать из своей ладони, и думал, какие у нее маленькие пальчики и продолговатые ноготочки, миниатюрные, почти как у младенца. Особенно в сравнении с его собственной огромной лапищей. И никакого лака! 

Каждый день Кирилл наблюдал маникюр других девушек. Не заметить его было просто немыслимо, он бросался в глаза за километр дюймовыми ногтями (скорее когтями), накладными или природными, ярко раскрашенными невероятным узором, с объемными розочками, бабочками и всякой другой чепухой.

Ксюшины ногти были просто аккуратно подстрижены, подпилены, ровненькие, естественного розового цвета. Без лака, без бабочек, без пестроты. Его умиляла такая простота и естественность ("умилять от слова «милая», что ли?"). Ему вдруг так захотелось поднести эти крохотки к своим губам и поцеловать каждый в отдельности и все сразу, но он сдержался, а свое желание и порыв нежности вложил в глубокий, вырвавшийся из груди вздох.

Кирилл не стал спрашивать, почему она не красит ногти. Хватило и сережек.

Вишенка не вырывала руку и вожатый пытался определить причину: то ли малышке нравится, что он вот так держит ее, то ли просто не замечает этого. В любом случае, сам он посчитал это своей маленькой победой и первым шагом на пути их сближения.

Из репродуктора послышался громкий голос старшей вожатой Кристины: "Все отряды приглашаются на ужин. Внимание! Все отряды приглашаются на ужин".

Кирилл встал:

– Ну что, Ксюша, пошли, нас на ужин приглашают. Правда, надо еще отряд собрать. Ты мне поможешь? А то разбрелась моя паства по лагерю – кто в лес, кто по дрова.

Вишенка улыбнулась и ему стало так легко и радостно на душе. И окрыленный счастьем, вожатый отправился собирать разбежавшееся по территории стадо, чтобы организованной толпой, вернее, неорганизованным строем, зато с песнями и речёвками, отправиться в столовую.

Предыдущая страница:
Следующая страница: