Глава 15(2) Продолжение

Ксюша подняла на него счастливые глаза. Поцеловав отца и мать, она довольная, упорхнула к себе, помахав всем на прощание рукой.

– Да что Вы себе позволяете, – брызгал слюной Аркадий Львович. – Что это Вы вздумали тут командовать?! Это моя дочь!

– Аркадий, не кипятись. Твоя дочь, конечно твоя. Успокойся, хватит… Кирилл Андреевич, удивительно, как это она Вас слушается? Мне приходится по нескольку раз повторять ей, чтобы отправить спать или заставить делать уроки. – Мать первая начала приходить в себя, понимая, что с этим человеком, интеллигентным, выдержанным и здравомыслящим, лучше не вступать в конфликт, а найти общий язык как можно быстрее, как бы это не противоречило понятиям и логике материнского сердца, иначе имеется большая вероятность просто потерять дочь.

– Да нет, Надежда Григорьевна, не наговаривайте на Ксюшу, она у Вас умница. Должен признаться, что у меня большой педагогический опыт работы с детьми и в летних лагерях и университете, где в данное время я работаю преподавателем высшей математики.

Только теперь мать опомнилась и предложила ему сесть.

– Как вы познакомились с нашей дочерью?

– В лагере. Я был вожатым в ее отряде.

– Ах, так вот почему она приехала такая счастливая!? А я-то думала… Даже пожалела, что мы раньше не отправляли ее в "пионерские" лагеря. Оказывается, она там влюбилась. И в кого? В вожатого! Первый раз поехала и, вот пожалуйста! Я предполагала, что там она повзрослеет, станет самостоятельной, опыта наберется, перестанет быть такой наивной и неприспособленной. А она вместо этого влюбилась!

– Ну, это, своего рода, тоже опыт.

– Весьма пикантный опыт, молодой человек, – наконец-то попадая в такт общей канвы разговора, вставил Аркадий Львович.

– Может быть я не ловко выразился, но я имел в виду совсем другой опыт. Надежда Григорьевна, Аркадий Львович, вы можете быть абсолютно спокойны за вашу дочь. У меня нет ни малейшего желания воспользоваться ее наивностью. Неужели вы сомневаетесь, что если бы я имел цель умыкнуть вашу девочку, то я не добился бы своего тайно и самым подлейшим образом. И ни Вы, Аркадий Львович, со своими запретами, ни Вы, Надежда Григорьевна, с вашими опасениями меня бы не остановили. Но в том то и дело, что я люблю Ксюшу самой нежнейшей и трогательнейшей любовью и никакой ее ровесник, не в состоянии относится к ней лучше. Если Вы, Надежда Григорьевна, не боитесь нанести Вашей дочери психологическую травму вашим недоверием, можете отвести ее к своему врачу и он даст Вам подтверждение о ее невинности и искренности моих слов.

Он вспомнил, как тогда, в лагере, чуть было по глупости не овладел ею и чудом сдержался, чему сейчас был несказанно рад. Краткий миг наслаждения принес бы долгие дни, а может месяцы или даже годы раскаяния, не позволившие бы ему щеголять теперь перед всеми заслугой в своей причастности к ее целомудрию.

– Она моя дочь, моя, – продолжал говорить Аркадий Львович, все больше хмелея то ли от гнева, то ли от выпитого перед этим спиртного, весь покрываясь испариной и красными пятнами.

– Аркадий, погоди. Твоя дочь, кто ж против… Кирилл Андреевич, сколько вам лет, если не секрет?

– Не секрет, не так давно исполнилось 29.

– Но вы же понимаете, что в этом возрасте мужчина вряд ли будет удовлетворен сугубо платоническими отношениями.

– Конечно, Надежда Григорьевна, я на такой подвиг даже не отважился бы. Мы здесь все взрослые люди – Ксюша, надеюсь, уже спит и не слышит нашего разговора – поэтому буду откровенен. Для секса у меня есть взрослая, нормальная, здоровая женщина. Я не евнух. Ксюшу, однако, люблю другой, чистой, возвышенной любовью. Я не отрицаю половых отношений между нами в будущем, без этого ни одна, самая поэтическая и неземная любовь не сможет долго существовать, но не сейчас, так как я вполне отдаю себе отчет, что Ксюша еще ребенок. Но она не всегда будет оставаться ребенком.

Отец сидел весь красный и совершенно подавленный. Он плохо соображал в данную минуту, у него явно путались мысли и пьяный рассудок отказывался признавать тот факт, что его власть над дочерью стремительно катится к завершающему этапу. Мать же, обладая более гибким и приспосабливающимся, а главное, трезвым умом, сообразила, что такой умный мужчина, если, конечно, правда, все то, что он так убедительно рассказывает, будет для их девочки, пожалуй, более надежной защитой, чем ее одноклассник или дворовый шалопай.

– Кирилл Андреевич, зачем она Вам? Ведь она же еще ребенок, – продолжала мать свои расспросы.

– Я люблю ее и большего объяснения не в состоянии дать даже самому себе, не то чтобы кому-либо другому.

– Вам с ней интересно? О чем Вы с ней говорите?

– Обо всем: о литературе, о музыке, о кино, о школе, уроках и ее подружках, о моей работе, обо всем на свете. Напрасно Вы так пренебрежительно думаете о своей дочери. Она любознательная, всем интересуется, внимательно слушает, спрашивает и впитывает все, что ей рассказываешь. С ребенком нужно много разговаривать, чтобы не утратить его доверие и любовь.

– Ах ты негодяй. Разговаривает он, – уже окончательно рассвирепев и теряя контроль над своими эмоциями, шипел Аркадий Львович, сотрясая кулаками воздух. – Да чтоб я больше ноги твоей здесь не видел, чтобы и духу твоего не было возле моей дочери. Понял?

Кирилл понимал, что лишь вспышка пьяного гнева ослепила этого невысокого, толстого, с пивным животиком господина, которого он, будучи гораздо выше, сильнее и моложе, совершенно не боялся.

– А чтобы иметь с ней больше тем для разговоров, – продолжал Кирилл твердым и уверенным голосом, не обращая внимания на истерику и выпады Аркадия Львовича, – предлагаю в воскресенье пойти в филармонию на концерт симфонической музыки: "Легенды Австрии и Германии". В программе: "Детская симфония" Гайдна, "Венгерский танец №5" Брамса, "Бранденбургский концерт" Баха, вальсы Штрауса, сороковая симфония Моцарта – куда ж без нее – и еще много чего: Мендельсон, Бетховен, Вагнер. Произведения подобраны специально для детей, я собирался повести Ксюшу, но было бы замечательно, если бы мы пошли все вместе.

По лицу матери Кирилл видел, что произвел на нее положительное впечатление своей правильно поставленной речью, логическими рассуждениями, благородными манерами, уравновешенностью и умением держать себя в руках при общении с ее истерическим мужем.

– Надежда Григорьевна, Аркадий Львович, я чрезвычайно рад, что хоть и при таких обстоятельствах, но состоялось наше знакомство. Мне было крайне неприятно сознавать, что Ксюша, боясь вашего гнева и вашего запрета нам видеться, была вынуждена вам врать. И любые мои попытки убедить ее в необходимости признаться, приводили к слезам и мольбам, что это невозможно. Теперь вы все знаете. Надеюсь, вы сделаете соответствующие выводы, и не станете омрачать жизнь вашей дочери. Я же со своей стороны приложу максимум усилий, чтобы сделать то же самое.

Вставая со стула, Кирилл галантно поклонился самым почтительным образом.

– Извините, уже поздно. Я доставил вам ваше сокровище (и мое бесценное тоже, поверьте) в целости и сохранности. За сим должен откланяться. Всего хорошего. Спокойной ночи.

И не давая им больше времени опомнится, Кирилл, круто повернувшись, направился к выходу.

За ним на лестничную клетку вышла мать, поспешно прикрыв за собой дверь и ее извиняющийся шепот разрезал тишину сонного подъезда.

– Кирилл Андреевич, не обижайтесь на Аркадия Львовича, он очень испугался за дочь. Он ее очень любит, даже чересчур сильно, так, что совершенно забывает о том, что она живой человек и имеет право на собственное мнение, я уж молчу про желания и поступки.

– Я его прекрасно понимаю. Я тоже готов разорвать на куски любого, кто представляет хоть малейшую угрозу, даже мельчайший намек на угрозу для Ксюшиной безопасности и спокойствия. В том числе и себя.

– Ну чем же всё-таки она Вас так взяла, Кирилл Андреевич?

– С удовольствием сам бы узнал ответ на этот вопрос, Надежда Григорьевна, – любезно ответил Кирилл.

– Я в полной растерянности. Вижу, какая дочь счастливая ходит последнее время. Стала лучше учиться. А с другой стороны, боюсь за нее. Она еще ребенок для каких-то серьезных отношений с мужчиной.

– Надежда Григорьевна, что бы Вы предпочли: видеть вашу милую, наивную девочку в надежных, опытных мужских руках, способных ее содержать и защищать, либо же ею будут пользоваться подростки, не несущие за свои поступки никакой ответственности ввиду полного или частичного отсутствия мозгов. Поверьте, многолетний опыт работы в детском лагере дает мне основание так говорить, я там такого насмотрелся, я хорошо знаком с нравами современной молодежи.

– Это ей самой решать, с кем быть.

– Тогда, думаю, она свой выбор уже сделала и было бы замечательно, если бы и Вы его одобрили. До свиданья, Надежда Григорьевна. Вы можете быть совершенно спокойны за дочь, ибо я никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не обижу ее.

– До свиданья, Кирилл Андреевич, – тихо проговорила она и когда Кирилл уже спускался по лестнице, повернувшись к ней спиной, украдкой, чтобы он не видел, перекрестила его.

По дороге он спрашивал себя, все ли правильно сделал, не навредил ли своими словами и манерой поведения их с Ксюшей отношениям.

Тогда, у нее дома, он держался храбро и независимо, а сейчас почувствовал, как у него дрожат руки и подкашиваются ноги. Как бы он не бравировал, как бы не ораторствовал, а ведь в их родительской власти запретить влюбленным видеться или, например, увести Ксюшу в другой город, сообщить ему на работу о его извращенных намерениях относительно их несовершеннолетней дочери и раздуть грандиозный скандал.

На мать Кириллу, пожалуй, удалось произвести впечатление, чего он совершенно не мог сказать о ее снобистском отце с ограниченными мозгами и манией рабовладельца-собственника. Вот кого стоит опасаться. "Надо подумать, как найти лазейку к его сердцу и разуму."

"Отца можно понять. Любому мужчине трудно смериться с мыслью, что он должен отдать свою дочь в волосатые лапы какого-то постороннего мужлана, пусть даже такого благородного и интеллигентного, как я. Здесь я себе, конечно, льщу, но хотелось бы, чтобы это было так. Срабатывает инстинкт самца: все его самочки должны принадлежать только ему. Мать, пожалуй, приняла меня более доброжелательно."

Утром он, превозмогая волнение, набрал Ксюшин номер.

– Ксюша, привет. Как ты, девочка?

– Кирилл, угадай, что мы ели на завтрак? – ее голос звенел радостно, как серебряный колокольчик, и это было первым признаком благополучного исхода затеянной им вчера авантюры знакомства с ее родителями.

– Интересно, что?

– Карасей! Представляешь, тех самых, что мы вчера поймали. И родители меня совсем не ругали. Только папа сидел немного грустный. Но это у него бывает, если он с вечера немного выпьет.

– Я рад за тебя…, за нас, малышка.

Предыдущая страница:
Следующая страница: