Глава 22

Похороны были назначены на завтра. Отца и мать разрешили забрать из морга и похоронить в один день, не смотря на еще продолжающие следственные действия – подсуетился Семен Арсеньевич – дело закрыли, а тела выдали для погребения.

Домой Кирилл вернулся после девяти вечера, чуть живой от усталости. Мать это сразу поняла по тому, как тяжело опустился он на стул в передней, чтобы снять туфли. Обычно сын разувался не приседая, в считанные доли секунды, а сейчас ни как не мог справиться со шнурками.

– Ой, мамочка, как я устал. Столько дел успел сегодня сделать. Завтра похороны. Где я только не был: и в больнице, и в морге, и в прокуратуре. Сколько вопросов нужно было утрясти. Сколько справок получить, разрешений каких-то, свидетельств. В общем, жуть! Как я все это выдержал, сам удивляюсь.

Кирилл устало закинул голову назад, с благодарностью встречая затылком холодную стену коридора.

– Ну, как она?

– Да, плохо, сынок. Целый день плачет, ничего не ела. Забудется на полчаса каким-то полусном, полуобмороком и снова плачет. Крошки в рот не взяла, даже чая.

– Ничего, сейчас покормим. Давай, принеси еду, я ее уговорю.

– Кирюша, у меня манная каша есть, свеженькая, только что сварила. Она манную кашу любит?

– Любит. Она все любит. Неси. А я к ней пойду.

Ксюша неподвижно лежала на диване лицом к стене в джинсах и кофточке прямо поверх одеяла.

Кирилл неслышно подошел сзади, пытаясь по глубине дыхания определить спит она или нет. Но в комнате стояла гробовая тишина.

Он сел рядом на край постели, положив свою большую ладонь на остро торчавшее вверх плечо, и тихонько позвал:

– Ксюшечка, девочка моя.

Ксюша вскинулась, повернувшись с проворностью кошки, обвила его шею руками, вжимаясь в него со всех своих силенок.

– Кирилл, Кирилл… – крепкая мужская шея сразу стала мокрой от слез, и губы, плотно прижатые к его коже, бессвязно лепетали слова куда-то в него, как будто она обращалась или хотела докричаться до каждой клеточке его тела, к каждому органу, к каждому нерву. И у нее это получилось.

– Давай покушаем, ягодка моя. Будь умницей. Если ты сейчас не поешь, завтра у тебя совсем не будет сил. Поверь, моя хорошая, завтра будет самый тяжелый день, его надо пережить, нужны силы, а для этого сегодня тебе надо поесть.

Маргарита Кирилловна уже стояла сзади с тарелкой манной каши.

– Давай я тебя покормлю, хочешь?

– Я сама. – Ксюша взяла у него из рук тарелку и, сидя на постели, скрестив ноги по-турецки, ела ложку за ложкой вперемежку со слезами и всхлипываниями. Кирилл держал ее за коленку. Он знал, что его присутствие рядом, прикосновения, поглаживания действуют на нее успокаивающе, лучше всякого лекарства и при случае всегда пользовался этим приемом.

– Потом чай попьем… с бутербродом…, с маслом…, с сыром… – медленно проговаривал он, а сам многозначительно оглянулся на мать и та, поняв его с полуслова, через минуту уже держала в руках чашку с чаем и обозначенный Кириллом бутерброд.

– Так, теперь чай допивай и будем спать ложиться. Ксюшечка, завтра тяжелый день. Тебе нужно отдохнуть.

Мать так же, как в свое время родители Ксюши удивлялась, какое огромное влияние имеет на эту девочку ее сын. Она подчинялась ему беспрекословно, как заколдованная, как зачарованная (а может так оно и было). Вспомнила, что вот точно так же Кирилла слушала и боготворила Света.

– Ну вот и молодец. Давай теперь умоемся и спать.

Пока она была в ванной, мать тихо и незаметно стоя позади, с удивлением наблюдала, как старательно Кирилл сотворил Ксюше постель, разровнял простынь, поправил одеяло, перебил подушку.

Ксюша вернулась из ванны. Кирилл помог ей переодеться в ночную сорочку и уложив на приготовленное ложе, заботливо укрыл и поцеловал на прощанье в лоб:

– Спокойной ночи, моя куколка. Я с тобой посижу, пока ты заснешь.

И он, усевшись около нее на кровать, ласково гладил, покуда не послышалось ее тихое, глубокое, ровное дыхание.

Предыдущая страница:
Следующая страница: