Глава 24

"Ну вот, Кирилл, тебе и досталась эта девочка. Теперь она твоя, как ты и хотел. Сбылась мечта идиота. Спит в двух метрах от тебя, на твоем диване, в твоей комнате. Теперь тебе ее ни с кем не нужно делить. Мать сама передала свое дитя из рук в руки. Распишись в получении. Что ты теперь будешь делать? Воспитывать? Лепить из нее то, что пожелаешь? А у тебя получится? Ты хороший скульптор? Ты уверен, что твой резец высечет Венеру Милосскую, а не надгробный памятник для твоей мечты?"

Кирилл наклонился над сонной девочкой, поправил одеяло, поцеловал в висок, вдохнув запах русых волос, густо перемешавшийся с ароматом шампуня и прикрыв за собой дверь, тихо прошел на кухню.

– Мам, ты не против, если она поживет у нас несколько дней?

– Ну конечно, сынок. О чем речь? Но что ты в дальнейшем думаешь с ней делать?

– Буду воспитывать. Я ее не брошу. Я так сильно об этом мечтал.

– О чем?

– Чтобы она была целиком и полностью моя, понимаешь. Чтобы не путались под ногами ее родители, чтобы она принадлежала только мне. Она стала моей с того мгновенья, когда я впервые увидел ее и это ощущение больше не покидало меня ни на минуту, а только крепло и разрасталось, заполняя все мое существо, сознание и подсознание, мысли и мозги, тело и душу. Вот могущественный Джин из лампы Аладдина и откликнулся на мои мольбы с грустной ухмылкой: "Как же ты меня достал. Получи свое сокровище и отвяжись от меня. И без тебя полным полно дел." И теперь, по-твоему, я долен сказать ему: "Пошел вон со своим благословенным подарком!" Может это звучит кощунственно, но я чувствую, нет, я уверен, что лучше знаю, чего девочке нужно и могу дать ей больше, чем дали бы ее престарелые родители.

– Сынок, нельзя так о покойниках. А я, выходит, тоже престарелая?

– Нет, мамочка, ты у меня молодая. Тебе ведь всего сорок восемь, а представь, что ее матери было уже пятьдесят шесть, отцу пятьдесят девять, а малышке лишь четырнадцать.

– Кирилл, ну ты подумай хорошенько, прежде чем взваливать на себя такой труд и такую ответственность.

– Я не боюсь ответственности и трудностей тоже. И потом, я ее матери перед смертью пообещал. А она умерла, мне не у кого теперь забрать свое обещание обратно.

– Но Ксюша подросток, да к тому же девочка, переходный возраст и всё такое. Ты будешь жить с ребенком?

– Мам, ну не начинай. Я прекрасно осознаю, что она еще ребенок. Я не собираюсь с ней спать.У меня для этих целей есть другая женщина.

Мать удивленно и недоуменно уставилась на него, даже забыла, что наливала в этот момент чай в чашку и спохватилась только после того, как струйка горячего напитка полилась на пол.

– Ну, а что ты думаешь, как я обхожусь? Я же тебе говорил, что Ксюша еще… Одним словом, я ее не трогал и пока не собираюсь. Мне нужна ее невинность, как гарантия моей невиновности перед законом, хотя бы пока. Не хватало мне еще под статью УК попасть.

– Зачем же тебе такие мучения?!

– Да люблю я ее – ЛЮБ-ЛЮ! – больше жизни, понимаешь. А ту, с которой сплю, не люблю, хоть она и хорошая, добрая женщина, уравновешенная, с мозгами дружит, я ей по-своему благодарен и обижать не собираюсь. Но любить не обещал – она это знает – так как место занято, всерьез и надолго. А насчет мучений, так они мне тоже необходимы. Это откупные для моей кармы, которая отнимает у меня всё, к чему я прикипаю душой. Как было со Светой. Судьба моя требует от меня жертвоприношений и если ей не давать малого, сама откусит, но уже огромный кусок и самый лакомый и с кровью – отгрызет по самые гланды и не подавится.

– Ну, сынок, ты и накуролесил. Мне твоих премудростей во век не понять. Поступай, как знаешь, что я могу еще сказать. Слишком много в тебе философии и мистики, учености и псевдонауки. Всего понамешано, как в салате оливье. Ладно, пойду спать. И ты ложись. Завтра утром, между прочим, нужно на кладбище идти и нести завтрак на могилы.

– Вот где условности и псевдонаука, – заключил Кирилл.

– Это традиции народные. Так положено.

– Это дремучие и средневековые пережитки. Но, если надо, то пойдем, что ж делать. Спокойной ночи!

Предыдущая страница:
Следующая страница: